На первой странице Филиппе бросился в глаза заголовок: «Событие в американской литературе». С фотографии смотрел куда-то вдаль худощавый человек с короткой бородкой и неопределенными чертами лица. Филиппа отметила и расстегнутый воротник рубашки, и твидовый пиджак, и старую трубку.

— А где собака? — спросила Филиппа. — Писателей в твидовых пиджаках и с трубками всегда снимают с собаками.

— Собака была, — подтвердил Тони. — Но в «Таймс» решили отрезать ноги, чтобы обратить внимание на лицо.

— У Амоса нет собаки.

— Ну и что. Ред Николс, наш новый агент, кстати очень способный, взял ее напрокат.

— Твой мистер Николс неоригинален. К тому же Амос не курит и не пьет. Надо было дать ему в руки упаковку антабуса, а у ног положить Веру.

— Не смешно.

Оставив его слова без внимания, Филиппа начала читать вслух:

— «Страстный пилигрим». Амос Коттл. 450 страниц. Нью-Йорк. «Саттон, Кейн и компания». 3 доллара 75 центов. Рецензент Морис Лептон.

Ее взгляд упал на абзац, отмеченный красным карандашом.

Амос Коттл исследует наше общество, воспитанное на телепрограммах. У него зоркий глаз этнографа, изучающего нравы африканских пигмеев… Амос Коттл талантливо развивает традиции классического гуманизма, это писатель независимый, остроумный, может быть немного скептичный, но и способный на сострадание. Он, как магнитофон, улавливает ритмы современной речи, но в отличие от машины ищет всезначное и пользуется им как символом. В его романах — сама жизнь с ее убожеством и великолепием. Коттл не щадит читателя, живописуя грязь, пот, кровь, уродство, страсть, жестокость, однако, облаченные, как в бархат, в метафоры, они становятся подлинным искусством. Кто еще мог бы написать сегодня такую совершенную фразу: «Я резко заломил ему руку за спину, и слух мне царапнул сухой хруст тибии».